Текст сказки «Золотой черевичек».
Украинская народная сказка.

Жили-были дед и баба. У деда была дочка, и у бабы была дочка. Вот баба и пристала к деду:
 — Купи да купи, дед, бычка, чтобы было что моим дочкам пасти. Поехал дед на ярмарку и купил бычка.

Баба свою дочку все жалеет, ласкает, а дедову все ругает. А дедова дочка такая работящая, а бабина — ленивица: все только сложа руки сидит.

Вот и говорит баба дедовой дочке:
 — Собачья дочь, гони бычка пастись! На тебе две мычки прядева, ссучи их, смотай и сотки, на лугу полотно выбели и домой принеси.

Взяла дедова дочка прядево и погнала бычка на пастбище. Пасется бычок, а она сидит и плачет. Бычок ее и спрашивает:
 — Скажи мне, девонька, о чем плачешь?
 — Как же мне, — говорит, — не плакать, если мачеха велела эти мычки спрясть и смотать, полотно соткать да выбелить и домой принести.
 — Не горюй, дивчинка, все, все хорошо будет, — говорит бычок. — Ложись да спи.

Дедова дочка легла и уснула. Просыпается она, видит — а прядево уже все испрялось, полотно соткано и выбелено, хоть бери и рубашку шей.

Пригоняет она вечером бычка домой, отдает бабе полотно. А баба в сундук спрятала, чтоб никто не видел, что дедова дочка принесла.

На другой день посылает свою дочку.

 — Гони, — говорит, — доченька, бычка пастись! Да вот тебе и прядево, коль спрядешь, хорошо, а нет, то и так принесешь.

Погнала бабина дочка бычка и спать улеглась — и за холодную воду не взялась. А под вечер пригоняет бычка с поля и отдает прядево бабе.

 — Так у меня, мама, целый день голова болела, что я и за веретено не бралась: солнце напекло.
 — Ну, ничего, ложись да поспи, она и перестанет. А наутро опять будит баба дедову дочку:
 — Вставай, собачья дочь, бычка пасти! Вот тебе и два пуда прядева. Смотри, чтоб ты мне его и помяла и расчесала, напряла и наткала, и полотна выбелила, и посушила, а вечером готовое принесла!

Погнала дивчина бычка пастись. Пасется бычок, а она стала под вербой, мнет прядево да так горько-горько плачет.

А бычок подходит и спрашивает:
 — Скажи мне, девонька, ты чего плачешь?
 — Да как же мне, — говорит, — не плакать, коли так, мол, и так. — И все рассказала.
 — Не горюй, — говорит бычок, — все хорошо будет. Ложись да спи!

Она и прилегла. И откуда и сон-то взялся! К вечеру видит — два пуда прядева уже спрядены, и полотно наткано и выбелено. Хоть бери да рубашечку шей. Пригнала вечером бычка, отдает бабе полотно.

Тут мачеха и догадалась. «Вот негодница! Это ей, наверно, все бычок помогает, а то бы ей с такой большой работой не управиться. Постой же, чертова дочка, я ж тебе дам!»

И пристала к деду:
 — Зарежь да зарежь, дед, бычка. Нет от твоей дочки никакого проку: как погонит его на пастбище, то весь день только спит, ничего не делает.
 — Ладно, зарежу бычка!

А дедова дочка и услыхала, что собираются бычка зарезать, побежала на скотный двор и как заплачет, как зарыдает!

А бычок ее спрашивает:
 — О чем ты, дивчина, плачешь?
 — Да как же мне, — говорит, — не плакать, коли тебя резать собираются?
 — Не горюй, — говорит бычок, — Все хорошо будет. Если и вправду меня зарежут, ты проси у мачехи, чтоб дала тебе мои кишки перемыть. И найдешь ты зернышко. Посади это зернышко, и вырастет из него ива. И когда тебе будет что надобно, ты беги к иве и проси у нее. Все тебе будет.

Зарезал дед бычка. А дедова дочка и просит у мачехи:
 — Пойду я, — говорит, — мама, кишки мыть!
 — Да уж кому их мыть-то, как не тебе, негодница!

Она и пошла. Помыла и нашла в кишках зернышко, посадила его поодаль порога и полила. Наутро просыпается, глядь — из зернышка выросла ива всему селу на диво. А у. ивы еще и криничка. И такая вода студеная и чистая в ней, как слеза.

Вот дождались они воскресенья. Принарядила баба свою дочку, повела ее в церковь. А дедовой дочке приказывает:
 — Топи печь, лентяйка! Чтоб и вытопила, и хату прибрала, обед наварила, да вот на тебе еще полотна, рубашку сшей, пока я из церкви вернусь! А если не сделаешь, то не жить тебе тогда на свете.

Вот пошла баба со своей дочкой в церковь. А дедова дочка поскорей печь вытопила, обед наварила, побежала к иве и говорит:
 — Ива яркая! Отомкнись, отворись! Ганна-панна идет! Вот раскрылась ива, и вмиг из нее двенадцать девиц выбежало.
 — Милая панночка, наша панночка, какой же от тебя приказ будет?

Она и рассказала: так, мол, и так, давайте мне поскорей одеваться, пускай лошадей запрягут, поеду я в божий храм.

Те мигом кинулись. Обрядили ее в шелковое платье, золотые черевички обули, подъехала золоченая карета, поехала она в церковь.

Подъезжает она к церкви. Все так и оторопели... только шу-шу-шу! Все на нее засматриваются. Кто же это такая? Не княжна ль, не царевна ли? Такой красивой девушки никто еще ни разу не видывал!

А был в это время в церкви молодой царевич. Так его за сердце и взяло! Стоит и глаз с нее не сводит. Такая красавица! А тут генералы, царедворцы все дивуются и любуются...

А она, только служба кончилась, перекрестилась, вышла из церкви, села в карету, поехала. Приехала домой, сняла платье шелковое, надела свое рубище, села у оконца, ждет.

Возвращается баба с дочкой из церкви.

 — Ну что? Сварила обед?
 — Сварила.
 — А рубашку сшила?
 — И рубашку сшила.

Сели обедать, рассказывают, какую красивую панночку в церкви видели.

 — А царевич-то, — говорит баба, — не богу молится, а все на нее заглядывается, такая красавица.

И говорит дедовой дочке:
 — А ты, неряха, хоть бы чистую рубашку на себя надела да умылась, а то такая грязная, что смотреть противно.

На другое воскресенье баба опять принарядила свою дочку и снова в церковь. А дедовой дочке:
 — Топи печь, лентяйка! — И еще какую-то работу задала.

А дедова дочка поработала маленько и поскорей к иве бросилась:
 — Отомкнись, отворись, ива яркая, Ганна-панна идет! Ива раскрылась, а из нее еще больше девушек:
 — Панна наша милая, панна дорогая, какой от тебя приказ будет?

И задала она им, что надо, оделась, золотые черевички обула и в церковь поехала.

А царевич опять там. Стоит как вкопанный, глаз с нее не сводит. Стал всех расспрашивать, не знают ли, кто это. Никто не знает, что за панночка, такая красавица. Начали советоваться, как бы это о ней узнать? А царевич и говорит:
 — Кто разузнает, что она за панночка, дам тому мешок золота.

Вот советовались-советовались, узнавали-узнавали, так ничего и не доведались.

А был у царевича шут. Только царевич загрустит, он его и веселит.

Вот шут царевичу говорит:
 — А я знаю, как эту панночку разыскать!
 — А как же?
 — А так, — говорит шут. — Там, где она стоит, надо смолы подлить, черевичек и пристанет, а она заторопится домой, да и не заметит, что черевичек остался.

Бросились царедворцы и все сделали.

Кончилась служба, она ушла из церкви, а черевичек её остался.

Села она в карету и уехала, дорогие уборы поснимала, лохмотья свои надела, села и дожидается, когда из церкви приедут.

Вот пришли мачеха с дочкой из церкви, рассказывают, как царевич убивается из-за панночки, да не знает, как проведать, кто она. А баба еще пуще возненавидела дедову дочку за то, что она и эту работу выполнила.

Вот царевич горюет, расспрашивает по всему царству: кто золотой черевичек потерял? Никто ничего не знает.

Разослал царь своих советников, чтобы нашли ее, а не найдется, говорит царь, вы мое дитя погубите, и вам не жить на свете.

Уж и по князьям ходили, и по помещикам, и по купцам — не находится такая, да и все. Либо мал черевичек, либо велик! Вот и давай они еще по мужикам ходить.

Однажды ходили они, ходили, примеряли и так утомились, что еле ноги волочат.

 — Дай, — говорят, — отдохнем в холодочке.

Вдруг видят — такая красивая ива возле хаты, а под ивой криничка. Они туда. Выходит из хаты баба. Они ее расспрашивают:
 — Бабушка, есть у тебя дочка?
 — А как же, есть.
 — Одна или две? — спрашивают.
 — Да есть и вторая. Но та не моя, а дедова. И такая она неряха, что и глянуть на нее противно!
 — Ну что ж, — говорят. — Будем примерять золотой черевичек.
 — Хорошо, — говорит, и к дочке: — Ступай, доченька, умойся, приоденься да ножки помой!

А дедову загнала на печь, неумытую, неодетую:
 — Сиди там, собака!
 — Давай, доченька, ножку!

Они примеряют, не подходит. И говорят тогда:
 — А где, бабушка, ваша вторая дочка?
 — Да у нас она такая нечеса, неряха, уж куда ей!
 — Ничего, — говорят, — давайте, какая есть! Вот слезла Ганна с печи, а баба ее все толкает:
 — Ты хоть бы принарядилась, что ли, негодница! Примеряют ей черевичек, а он ей как раз впору. Обрадовались царедворцы так, что боже ты мой!
 — Ну, — говорят, — бабушка, это она самая и есть! Мы ее возьмем с собой.
 — Да куда же вы ее такую грязнуху возьмете? Над вами люди будут смеяться.
 — Нет, возьмем, — говорят. Баба кричит, не пускает.
 — И где же это видано, чтоб такая неряха да страшилище стала вдруг царской женой?

Жаль ей, что это не ее дочка. А те и не слушают.

 — Нет, — говорят, — одевайся, девка!
 — Погодите, — говорит, — маленько, пойду приоденусь.

Ганна подошла к иве: оделась, обулась и такая стала красавица, что не вздумать не взгадать, только в сказке рассказать.

Как вошла в хату, так всю хату и осияла. А баба и слова не вымолвит.

Сели в карету и поехали.

Как увидел ее царевич — сам не свой.

 — Скорее, — говорит, — отец, благословляйте. Благословили их; обвенчались они с царевичем и задали пир на весь мир.

И живут теперь да хлеб жуют.

Написать комментарий

Ваше имя:
Текст комментария:
Подписывайтесь на нас в ВК: